СИДЕНИЯ СТОЯНИЯ ДВИЖЕНИЯ

текст: игорь мартынов фото: вита буйвид

Едва последователи магического учения Гурджиева во Франции объявили, что только русская душа способна спасти мир — тут же к ним был заслан спецкор «РП» Игорь Мартынов, чтобы оказаться единственным репортером на Европейском съезде гурджиевской Работы и выяснить, кто такие современные гурджиевцы, над чем они работают и как правильно раскрыть душу.

Нет, не был прям и чист мой путь к очагу тайных знаний, да и мог ли миновать я хоть какие-то, пусть и в рамках Шенгена, но коварства, топи, подставы — когда сам создатель «Четвертого Пути» (на съезд имени которого я прибыл) обширно бродил по глухоманям и тибетам, не раз был ранен, потерян, почти что съеден курдскими овчарками, да много еще каких мираклей претерпел, пока напал на след истины. Георгий Гурджиев — имя, памятное со времен студенческого самиздата, духовно обогатившее трение тел на коктебельских топчанах, под пограничным лучом и с крымским хересом — о пред-Ошо наш, до-Кастанеда! — снова зовет в путь, но на новом витке!

Чуть только очутившись на платформе для электричек из аэропорта де Голля в Париж, закономерно уловил я в репродукторе, что по причине «социальных движений» (витиеватый галлицизм шаблонной забастовки) на неопределенное время, а может, веки вечные, откладываются поезда — ясное дело, все такси были словлены на дальних подступах к аэропорту; двигаться в город пришлось огородами, сильно перекладным метро, в итоге хитрых пересадок вынесшем на станцию Nation еще одну жертву «социальных движений». Притом я оказался единственным европеоидом — слабые стороны белого выяснились уже через полчаса стояния на перроне, поскольку больше никого, кроме меня, так не тронул ударный труд то ли тоголезцев, то ли мальгашей, которые все это время ухитрялись на своих тамтамах и стиральных досках ни на йоту не сдвинуться с той одной и той же ритмической фразы, которую активировали, может, неделю назад, а может, еще при Помпиду… То, ради чего при Гурджиеве надо было тащиться за тридевять земель, само нагрянуло — и ладно, если бы без стука. Носители магических культур сидят на корточках за каждым поворотом!

В общем, у меня было время потыкать стилусом в смартфон и сполна упиться мыслями французского гурджиевца Селима Айсселя — про миссию русской души. «Территория России расположена между двумя крайностями: Азией и американизированной Европой, духовностью и материализмом, — говорит Айссель. — Великая Русская Душа — единственная Душа, которая достаточно самобытна для того, чтобы воспринять оба импульса, духовный и материальный, она может примирить и соединить их». Дальше — больше: «Для Азии — это невозможно, для Америки — это невозможно. Для Европы — это невозможно. Сейчас существует только одно место, где Душа людей готова, и это — Россия!» В итоге — неизбежное принуждение к миру: «Россия и ее народ должны быть восприняты другими народами как великий народ, с их благородством и величием. Тогда человечество будет способно принять от великой Русской Души импульс!»

Ради того, чтобы послушать такие речи — как можно не рвануть даже на самую окраину Парижа, где так нерасторжимо сольются и тема номера «РП» — душа, и наивысшая ее стадия — русская, какая же еще!
Уже я чувствовал симптомы вознесения, манию величия, взлет — тут и поезд пришел, и в утрамбованном его чреве на смену тамтамам возник человеческий голос, чтобы своими словами пересказать классическую формулировку: «Месье, же не манж па сис жур!»

Итак, уроженец волшебной страны Ливии, блаженно живший там под чутким крылом Полковника, волей фатума брошен в Европу, но до сих не имеет возможности испытать на себе, что же это такое — пресловутая французская кухня, фуа-гра, го-гу, — и обречен питаться перчеными мергезами, банальными бананами, он мог бы это есть и в Ливии, стоило ли ради такого меню в Париж влачиться! Где справедливость, кто вернет доверие к Евросоюзу? Я-то сразу понял, кто. И действительно, без всякого интереса растолкав прочих, крепко загорелых попутчиков, ливиец двинулся решительно ко мне… Но не тут-то было! Уже настроившийся на спасение человечества в целом, волен ли я был опускаться до частностей, размениваться по мелочам? Разве не стало бы это изменой делу мира всего совокупного? Не ослабел бы разве мой импульс — которого только и ждут континенты?

Так, из идейности не поступившись ни единым евро, сильно припоздав, все же выбрался на улицу сержанта Бобийо навстречу съезду.

…«Кузя, свои!» — впуская в дом, хозяйка съезда уняла шумную болонку, и я ринулся в зал, попутно уронив гардину, прикрывшую проем. Выпутавшись, обнаружил сидящих вкруг на полу, на пуфиках людей — трое из примерно тридцати возвышались над остальными в креслах. Съезд был в разгаре! Вот мужчина извлек из коробки бумажку, развернул, зачитал по-французски: «Кто задаст вопрос? И кто на него ответит?» Вопрос перевели на русский и английский.

В зале воцарилась тишина, делегаты что-то напряженно обдумывали. Только болонка Кузя, выбежав в центр круга, пытался разрядить обстановку, пообщаться, но на скулеж его никто не реагировал.

— Я отвечу на вопрос! — внезапно сказала какая-то женщина.

Наступила тишина иного, более глубокого уровня. Кузя метнулся за пробегавшей кошкой.

— Но кто задаст вопрос? — как будто спохватившись, спросил мужчина.

После пятиминутной паузы женщина сказала:
— Я отвечу на вопрос. Значит, я его и задам.

Делегаты одобрительно переглянулись. Очевидно, здесь и сейчас происходило что-то важное, может быть, судьбоносное.

— Итак, я задаю вопрос… — с каким-то даже вызовом сказала женщина.

Напряжение съезда, похоже, достигло апогея.

Сердце забилось от эффекта присутствия. Так вот она, знаменитая гурджиевская Работа! Вот оно, наглядно, все, что доселе я знал лишь понаслышке: «разделение внимания», «самовспоминание», «трансцендентное озарение», оппозиция «личности» и «сущности», да мало ли что еще!
— …И я отвечаю на вопрос! — торжественно завершила свое выступление женщина.

Участники пришли в движение… встали… разбрелись… Кто-то взял барабаны, бубны, и хозяйка съезда, постепенно раскручиваясь, пустилась в суфийский танец… Со стороны кухни призывно пахнуло…

Я внедрился в коллектив: здесь были голландцы, французы, бельгийцы, немцы и, безусловно, русские. Все они представляли разные группы гурджиевской школы, которая после смерти Учителя в 1949 году распалась на течения. Даже и в Москве есть всякие — скажем, одно из них, американского разлива, весьма процветающее, требует от учеников за вступление в группу частично поступаться собственностью, духовность требует жертв. Знание — сила, тем более — тайное.

— В чем состоит миссия русской души? — пользуясь антрактом, я обратился к близстоящему голландцу.

— Толстой, Гагарин, Достоевский молодцы! — хлопнул меня голландец по плечу и понизил голос:

— Вам нужна помощь?


— Кому?

— Вашему журналу. Я могу отстроить бизнес на основе нумерологии.

— У него финансовые проблемы, — пояснил мне один из русских делегатов. — В Европе в связи с кризисом экономят на нумерологии.

Узнав, что наш бизнес отстроил «тот самый Prokhorov», голландец тут же утратил к разговору интерес.

— Друзья, пожалуйте к столу! — радушно пригласила хозяйка.

Соленая капуста, вареная картошка, маринованные огурчики, чеснок не оставляли ни малейших сомнений в ориентации стола (хотя сам Гурджиев, как известно, предпочитал арманьяк). Когда водка была разверстана, почетный гость съезда из России произнес вступительное слово:
— Водка — типично русский алкогольный напиток. Водка лучше всего соответствует русской натуре. Водка пьется залпом.

Выпив типичный русский напиток залпом, я вспомнил свою первую встречу со стихийным гурджиевцем. На заре перестройки, когда распадающаяся страна справляла очередной юбилей А.С. Пушкина, газетой мне было поручено собрать на улице мнение граждан о поэте. В числе прочих полагалось опросить милиционера — я выбрал ближайшего к Пушкину, тогда на Пушкинской площади еще был пост в стеклянной будке. Постовой наотрез отказывался от интервью, требовал официальных запросов, цитировал запрещающие инструкции, и тогда я попросил:
— Могли бы вы высказать свое личное мнение о Пушкине, не для печати?

Постовой тревожно осмотрелся по немногочисленным сторонам света, как будто готовясь выдать государственную тайну, и, наклонившись мне к самому уху, шепнул:
— Пушкин — великий русский поэт.


…Между тем типичный русский напиток уже оказывал типичное действие на русское крыло стола: оттуда доносился женский смех, там назревали песни, хохмы, тогда как голландцы и немцы пребывали в неизменной трезвости, вроде бы и они пили залпом, но что они пили! Я присмотрелся: пользуясь внешним сходством жидкостей, украдкой в рюмки разливают минералку! И как с таким подходом разобраться в русской душе? Как воспринять ее целебный импульс?

— Пить водку — это большая ответственность, это тяжелая, но почетная работа! — с укором и назиданием прозвучали слова почетного гостя.

Ведь по учению Гурджиева человек приходит в мир без души, чтоб постепенно, с помощью сознательных усилий и упорной работы, развить в себе тонкую субстанцию. Тут уж каждый народ выбирает свою методику, как «вспомнить себя», как оказаться «здесь и теперь» — кто-то медитирует, впадает в аскезу, а кому-то для самосовершенствования положен графин С2H5OH — против генетики не попрешь!
На высокой волне, излучая устойчивый импульс, я ушел в ночь на бездуховное, но зубоскальское телешоу «Не спалось» к приятелю Дидье: когда-то он был большим поклонником России в лице донской казачки Лоры, катал ее в Монако на F1, подсылал лилипутов с фиалками, предлагал ключи от семейного шале (впрочем, аварийного)… Но Лора предпочла Италию с Марчелло… А Дидье, отбросив грезы и иллюзии, сделал карьеру телепродюсера и с тех пор никогда не приезжал в Россию: «Знаешь, что меня там поражало? Русские женщины каждый день одеваются и красятся как на свадьбу. Это вводит в заблуждение: кажется, сердца у них столь же прекрасны и возвышенны».

И Дидье, смачно затянувшись электросигаретой, расхохотался чему-то своему, прошлому.

— Но есть же очарованные Россией! — я процитировал Селима Айсселя, про миссию русской души.

— Еще бы! Гуру недавно набирал группу русских учеников. Была бы группа из Бразилии — мы узнали бы про миссию бразильской души, вместо водки священной ценностью бы стал футбол.

— Ты подрезаешь крылья моему народу! Let my people fly!

— Надо когда-то спускаться на землю.

— Икары призваны летать, а не приземляться. Не надо спрашивать, куда летел Гагарин! Главное — летел.

— Не пропустите момент, когда кончится топливо.

…Однако завзятый русофил Айссель на съезд не прибыл — да и не звали его, — и поутру делегаты продолжили Работу без национальных перекосов. Сидения на полу планово сменялись стояниями, движениями — не зря сам Гурджиев называл себя «учителем танцев»; чтобы освоить эти танцы, пригодится опыт «Макарены» и «маленьких утят»: «Повторяйте вслед за мной все фигуры до одной, все фигуры до одной: кря-кря кря-кря!» Участники выстраиваются в несколько шеренг и вместе повторяют движения за ведущим. Причем пока задействованы только ноги, можно еще кое-как попадать в такт, но вот с включением рук, каждая из которых ведет особую линию, у нетренированного наступает двигательный коллапс, тут-то осознаешь свое ничтожество пред грандиозностью гурджиевского замысла: синхронизировать в человеке все уровни — тело, душу, мысль.

Скоро я сдался и сошел с дистанции — все ж таки водочный метод совершенствования куда приемлемей! И даже сидячее самоуглубление в кругу себе подобных!

Об этом, о таком мы говорили с бельгийцем Андре — он как раз собрался в Москву, проводить групповые занятия — тема русской души ему сейчас близка:
— Раньше у любого русского человека независимо от положения — крестьянин, рабочий, интеллигент — был какой-то скрытый огонек… внутренняя свечка… Но теперь… или слишком жгли, с двух концов, или случайно задули? Теперь я в русских этого не вижу. Нужны настойчивые практики и разработки, чтобы реанимировать. В этом мире у каждой нации прописаны обязанности… Может быть, Россия — очаг внутреннего света, без которого ее смысл теряется и обречена она сойти на нет. Русским бы не мир спасать, а собственные души. Расслабляться поздно: былые заслуги, Толстой и Достоевский, не засчитывается…
И лишь болонка Кузя, другой сторонний наблюдатель съезда, провожая меня, к ответственности не призвал.

…Так, разуверенный, развенчанный, нимало не синхронизированный, возвращался я со съезда… Где первоначальная окрыленность? Где симптомы величия первого дня?

Плюс ко всему в Латинском квартале, пробираясь в отель, угодил в самую гущу «социальных движений». Студенты, взявшись за руки, скандируя то ли pro, то ли contra, уперлись в похожую на дачные парники конструкцию — укрывшаяся прозрачными щитами полиция не пускала студентов в Сорбонну, а молодежь-то, похоже, тянулась к знаниям. Одна из особо порывистых демонстранток, вспорхнув на крышу автобуса и, сея агитационные листовки, бросала в сторону правопорядка группу слов, из которых «саркозята» было самое невинное.

Я заметил, как к автобусу кинулись особо рослые блюстители… Пора! Пробил мой час! Здесь и теперь! Да сколько можно экономить импульс? Раз уж не вышло на всемирном уровне — не сменить ли масштаб миссии? Подскочил к автобусу с другого борта, окликнул революционерку — как в песенке Генсбура; «Saute-moi au cou!»¹, подставил плечи — она прыгнула с крыши, оседлала мне шею и, облезши наземь, растворилась в толпе, бросив: «Merci, copain!»² — о, возможна ли лучшая награда от реальности?
Я же на всякий случай укрылся в ближайшей продуктовой лавке.

— Хорошая работа! — сказал хозяин лавки, наблюдавший эпизод в окно. И покрутил изрядные, точь-в-точь как у Учителя, усы.

Я окинул алкогольный репертуар — чем залечить стресс?

— Арманьяк, — без сомнения сказал хозяин, протягивая чекушку.

— Они-то думали, что всё — оттанцевалась! — улыбнулся он.

— Ан нет, еще попляшет! — сказал я, делая полный глоток.

Хорошая работа, да…



1 «Прыгай мне на шею» — с фр.
2 «Спасибо, приятель» — с фр.